«Если люди говорят не как мы, нам кажется, что они плохие» | Большие Идеи
Феномены

«Если люди говорят не как мы, нам кажется, что они плохие»

Анна Натитник
«Если люди говорят не как мы, нам кажется, что они плохие»
Фото: Олег Яковлев

От редакции. Язык постоянно меняется: в то время как одни слова умирают и забываются, другие появляются и отвоевывают себе место под солнцем. О жизни слов и о том, как их употребление и отношение к другим говорящим отражает нашу идентичность, рассказывает кандидат филологических наук, заведующий сектором теоретической семантики Института русского языка им. В. В. Виноградова, доцент школы лингвистики НИУ ВШЭ Борис Иомдин.   

HBR Россия: Говоря на одном языке, мы иногда не понимаем, что хочет сказать собеседник или что значат те или иные слова, которые проскальзывают в его речи. Чем это объясняется?

Иомдин: Язык очень богат, и то, что мы используем, — лишь часть его. Многим это кажется удивительным: мы привыкли считать, что говорим на одном языке. Но это не так: культурное пространство у нас разорвано — одни люди сидят в YouTube, другие в Facebook*, третьи в «Одноклассниках», четвертые смотрят телевизор, а пятые читают классическую литературу. Поэтому у всех разный язык. Как только мы начинаем говорить, собеседник тут же делает вывод о том, к какой группе мы относимся: «своей» или «чужой». Правда, обычно это происходит неосознанно.

Что можно понять о человеке по тому, какие слова он употребляет?

Например, к какой социальной группе он относится. Грубо говоря, интеллигентный человек среднего возраста, скорее, не скажет «красава», «колготы» или «печенька», а студент вряд ли употребит словосочетания «кончить университет», «хорошие отметки» или «честно говоря». Есть слова, отношение к которым устроено очень сложно, например — пресловутый глагол «кушать». Его употребление может служить маркером как социального слоя, так и возрастной группы. Мне попадались посты в Facebook*: «Ищу няню, которая бы не говорила “кушать”». Сразу ясно, что речь идет не об одном конкретном слове, а о куда более широкой характеристике человека. В то же время и среди очень образованных людей это слово не полностью табуировано: представители старшего поколения могут сказать «Кушайте, гости дорогие», среднего поколения — «Кушай, малыш». А у молодого поколения признак рафинированности — абсолютное табу на слово «кушать». При этом у чуть менее интеллигентных людей этот запрет смягчается или вовсе снимается.

Выбор слов может свидетельст-вовать и о регионе проживания человека или о месте, где он рос. Например, в Ярославле кипятком могут назвать не кипящую воду, а кипяченую: «холодный кипяток»; в Сибири говорят «мультифора», а в Москве — «файл»; в Красноярске поднос называют разносом, в Санкт-Петербурге мусорный контейнер — пухто; а если кто-то говорит о «молочных раздатках», то это, скорее всего, нижегородец.

Как нас характеризуют ударения?

Один из известных примеров — перенос ударения с корня на окончание в коротких словах мужского рода во множественном числе. Как только слово становится «своим», ударение уходит в конец. Например, кого вы себе представляете, когда слышите «краны́»? Наверняка сантехника. 

То есть это профессиональный жаргон?

Обычно на начальном этапе освоения слова — да. Сантехники говорят краны́ и вентиля́, горняки — прииска́, осветители — юпитера́, моряки — бакена́, математики — вектора́. Как шутят лингвисты, «стаканы́» — профессиональный жаргон алкоголиков. Но если слово становится частотным и обще-употребительным, новое ударение может побеждать. Возьмем слово «лифты́». Еще недавно так говорили лишь люди, которые лифты чинят или производят. Но недавно я попросил пятиклассников прочитать это слово — и практически все, не задумываясь, поставили ударение на последний слог. Это слово входит в наш ежедневный словарный запас, становится абсолютно привычным, и ударение это показывает. Такая же история со словами «шарфы» и «торты»: ударение на последний слог говорит об освоенности этих иностранных заимствований. Детей в школе, готовя к ЕГЭ, учат говорить «ша́рфы» и «то́рты». Одна девочка даже сказала мне: «Я ненавижу тех, кто говорит “торты́”». При этом я уверен, что в обычной речи, говоря не задумываясь, она и сама может поставить ударение на последний слог — просто потому, что это действие мощного языкового закона. 

Этот перенос ударения — совершенно естественный процесс, но словари за ним часто не поспевают: они по природе своей консервативны и стараются как можно дольше сохранять старую норму. Так что в словарях зафиксированы «то́рты», «ша́рфы», «ба́нты», «ли́фты», «шпри́цы», хотя говорят так все реже и реже. Ну а новые сленговые слова, которых в словарях нет, чувствуют себя свободно и в речи тех сообществ, в которых они возникают, сразу звучат с ударением на последний слог. Хиппи называли себя «хипы́», а программисты говорят «фичи́» и «компы́».

Кстати о «компах». Маркирована ли каким-то образом тенденция сокращать слова?

Сейчас это очень распространенная модель, а когда-то таких слов было мало. Из старых можно вспомнить «метро», произошедшее от «метрополитена». Сегодня, если кто-то скажет: «Я еду на метрополитене», мы сочтем его, как минимум, странным. Это слово сохранилось разве что в официальных документах. То же касается слова «кино», произошедшего от «кинематографа». Сейчас его употребляют все. А вот «комп», «ноут», «инет», «выхи», «инфа» скажет не каждый. Это, скорее, маркер молодого поколения. Если мы услышим такие слова, скажем, от пожилого профессора, то это будет звучать неестественно. Молодые люди, школьники, наоборот, в разговоре с преподавателем, учителем вряд ли будут так говорить: они все же скажут «выходные», «компьютер», «интернет».

Почему считается, что, общаясь с учителем, нельзя сказать «компы» и «выхи»?

У людей есть ощущение, которое прививают в том числе в школе, что существуют «правильный» и «неправильный» варианты и что учителя учат нас говорить правильно. Мне кажется, это не вполне так. Множество «неправильных» вариантов — не случайные ошибки, а результат действия языковых законов. В школе стоило бы не только зубрить «норму», но и объяснять, что изменение языка — естественный процесс, что мир многообразен и выходит далеко за рамки привычной нам среды. Было бы хорошо рассказывать о вариативности, о том, что люди разных поколений говорят по-разному. Школьник, который говорит «шарфы́» или «комп», должен осознавать, что это не единственная возможность и что людям старшего поколения это может резать слух. Но в какой-то момент новые варианты побеждают. Маяковский говорил автобу́с, а мы говорим авто́бус. Вяземский говорил паспо́рт, а мы говорим па́спорт. Пушкин говорил вари́т, кури́т, кати́т, а мы говорим ва́рит, ку́рит, ка́тит. Эти новые варианты приняты уже во всех словарях. Если люди будут знать, что и вариант «ва́рит» когда-то вызывал раздражение, они станут спокойнее относиться к варианту «вклю́чит»: ведь и он когда-нибудь станет нормой. Здесь тоже действует мощный языковой закон: ударение в глаголах с окончанием на «ит» переходит на корень: «вари́т» становится «ва́рит», «включи́т» — «вклю́чит», «звони́т» стремится стать «звóнит». Если рассказывать школьникам об этих законах, они поймут, что языковые изменения — это не деградация, а естественный процесс. Но пока все общество, даже самая образованная его часть, не примет новые варианты, словари будут настаивать на старых, и это тоже надо понимать и принимать.

И все же реальность такова, что слова, маркирующие чуждую нам группу, зачастую нас раздражают. Эту тему все чаще поднимают в интернете: составление списков «неугодных» слов стало популярным развлечением. Вы тоже собирали информацию о таких словах. Что вошло в топ вашего рейтинга?

Лидирует слово «доча» — большинство почему-то считает его отвратительным. Я думаю, что оно социально и отчасти регионально маркировано. За ним следует «ихний» — любопытное слово: в какой-то момент оно даже попадало в словари, его употребляли классики русской литературы: «Я хорошо знаю по-ихнему» (М. Ю. Лермонтов), «Независимо от ихних роковых вопросов» (Ф. М. Достоевский). По логике, это слово должно было бы существовать. Мы ведь говорим «мой стол», «твой стол», а не «меня стол», «тебя стол». Тогда почему мы говорим «их стол»? Это нерегулярность, «дырка» в системе, которую язык стремится заполнить. Однако образованная часть общества наложила на слово «ихний» табу.

Многих раздражают слова с уменьшительными суффиксами: «мяско», «шампусик», «пивасик», «пироженка», «отношеньки». Это тоже социальные маркеры. Раздражают новые метафоры, появляющиеся в профессиональной среде: например, «вкусный текст». Еще больше раздражает метонимия — изменение значения по смежности. Когда мы говорим «помыть полы в классе», «закрыть на ключ аудиторию», никто не удивляется, хотя когда-то эти слова обозначали только людей, а не помещения, где эти люди находятся. А когда говорят «дешевые цены», многие негодуют: мол, дешевые не цены, а товары. Или, скажем, «чайник вскипел»: кипит ведь вода, а не сам чайник. Лингвисты понимают, что это естественный процесс появления новых значений у слов, но когда этот процесс только начинается, люди это замечают, и их это раздражает. Нервирует сокращение слов и словосочетаний: «молочка» вместо «молочная продукция», «приятного» вместо «приятного аппетита». В какой-то момент негодование скорее всего уляжется: мы же привыкли говорить «скорая» вместо «скорая помощь», «контрольная» вместо «контрольная работа» и понемногу привыкаем к слову «домашка» вместо «домашняя работа»: так говорят уже и учителя. Сокращение — тоже естественный процесс.

Причина раздражения в целом понятна. Нам кажется: если люди говорят не так, как мы, значит, они не такие, как мы, то есть плохие и неправильные. Раздражает и слишком старое, и слишком новое, и другой регион, и другой социальный статус. А радует, когда люди мыслят точно так, как мы. 

Можно ли считать это отражением ксенофобского настроя в обществе? Или это универсальная характеристика людей, не зависящая от их взглядов?

Возможно, в какой-то мере это наша особенность, которая определяется несколькими факторами. Один из важнейших — удивительная монолитность русского языка. Последнее столетие вся страна в целом говорит одинаково. Конечно, есть региональные «изюминки», которые я упоминал, но это, скорее, редкие исключения. Если мы проедем от Москвы до Владивостока — на поезде это почти 10 тыс. километров, — то практически не заметим разницы в речи людей. Для многих стран это невероятная ситуация. В Китае, Италии, Германии в разных регионах люди говорят по-разному. У нас разные варианты языка не считались чем-то естественным, уходить от литературной нормы было непрестижно, и диалекты рассматривались не как национальное достояние, а как досадный изъян и пережиток прошлого. По радио, по телевизору говорили одинаково, в школах людей переучивали. Во многих странах это не так: скажем, в Германии пользуются большим спросом книжки «Как говорят берлинцы», «Как говорят баварцы». Ведь язык — это важнейший элемент культуры, и его разнообразие — большая ценность. А в нашем обществе только в последнее время стал появляться интерес к диалектам, к региональным особенностям. 

Монолитность русского языка, на ваш взгляд, имеет политический характер?

советуем прочитать

* деятельность на территории РФ запрещена

Войдите на сайт, чтобы читать полную версию статьи
советуем прочитать
Гибкие лайфхаки
Ранджай Гулати,  Эми Эдмондсон
Женское лидерство в разных культурах
Джеффри Леонарделли,  Су Мин То