Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан, доктор экономических наук, популяризирует институциональную экономику уже много лет. Понимание институтов как «правил игры», определяющих экономические стимулы и снижающих издержки взаимодействия, полезно для размышлений о бизнесе. После пандемии, изменившей привычный образ жизни, появились новые институты — цифровые платформы с агрегаторами, которые поддерживаются силой технологий искусственного интеллекта. «Способность технологического инфорсмента автоматически исполнять те правила, которые записаны в пользовательском соглашении, — это конкурентное преимущество таких институтов. Они потеснят привычные институты, поддерживаемые государством или общественным мнением», — констатирует Александр Аузан в дополненном издании своей книги об институтах «Экономика всего. Институты и общество: жизнь по правилам и без», которое вышло в 2025 году.
Книга вышла в издательстве «КоЛибри». «Большие идеи» публикуют отрывок из нее.
Институты новой эпохи
Эпидемия ковида 2020 года стала рубежом нового исторического периода — даже новой исторической эпохи. Так нередко в истории бывало с эпидемиями, которые уничтожали прежний, привычный образ жизни. Выше уже говорилось о том, что в принципе есть только два источника развития: либо внешний шок, который заставляет многое поменять в устройстве экономики (и не только экономики); либо внутренние изменения в человеке, которые рано или поздно превращают прежние ценности и поведенческие установки в новые и через это меняют всю структуру собственности и институтов в экономической жизни. Ковид соединил в себе и то, и другое.
Давайте вдумаемся: примерно три миллиарда человек около полутора месяцев просидели под домашним арестом карантина. О чем они там думали, про что общались? Может быть, книги читали, какие-то видео смотрели? Какие новые вопросы поднимали в сетях? Это когда-нибудь станет предметом изучения. Твердо можно сказать одно: люди вышли из эпидемии не такими, какими они были до.
Что же нового благодаря эпидемии произошло в мире? Мир переходит на цифровые технологии, в основе которых лежит искусственный интеллект. Да, конечно, цифровые технологии появились раньше ковида, но они не могли преодолеть барьер человеческой косности. Вообще-то никто из нас не любит инновации. Бизнес не любит инновации, потому что при этом он теряет прежние вложения в основной капитал, которые еще могли бы работать. Правительства не любят инновации, потому что они могут поменять поведение людей, поднять новые оппозиционные группы. Каждый из нас, как потребитель, раздражается инновациям, которые лишают нас привычных предметов пользования и заставляют, Господи, прости, читать инструкции.
Эпидемия — суровый учитель. Хочешь выйти из дома — закажи электронный пропуск, хочешь есть — сделай электронный заказ на доставку. Именно эти последствия эпидемии привели к скачку распространения цифровых технологий, возникновению целых новых индустрий, таких как индустрия доставки, и привели к образованию принципиально новых институтов.
Что это за новые институты? Выше уже говорилось о том, что институты бывают двух видов: те, которые поддерживаются силой принуждения, и те, которые поддерживаются силой общественного мнения. А цифровые платформы с агрегаторами и рейтингами, это к какому виду надо отнести? К формальным или неформальным институтам? Ведь гарантом здесь выступает алгоритм. Да, конечно, можно заподозрить, что за алгоритмом сидит разработчик-программист и что-то там подкручивает. Именно в таких случаях общественное мнение требует вмешательства государства, вмешательства регулятора. Но даже это подозрение, скорее всего, будет снято, потому что считается уже общепризнанным, что следующая фаза развития искусственного интеллекта (так называемый сильный искусственный интеллект) будет означать, что человек не в состоянии вмешаться в развитие чрезвычайно сложной системы, которая станет сложнее, чем сама система «человек».
Что принесли эти новые цифровые институты экономике? Прежде всего, они подсказали новые способы борьбы с оппортунистическим поведением, потому что основная функция институтов — это как раз преодоление оппортунистического поведения и ограниченной рациональности. Скажем, описанный в главе 1 рынок «лимонов», когда вы не в состоянии определить качество приобретаемого товара и в конкуренции выигрывает мошенник. Или «эффект халявщика», когда люди хотят участвовать в результатах, но не желают вкладываться в совместные издержки. И та, и другая проблема на цифровых платформах решается новыми способами, ранее невиданными.
Читайте также: Почему одни платформы успешнее других
Последствия распространения цифровых платформ сильно отличаются от того, что было в прежние эпохи. Первые три промышленные революции всегда приводили к снижению издержек производства (потому что росла производительность) и одновременно увеличивали трансакционные издержки (потому что росла сложность системы). Специфика новой эпохи в том, что именно трансакционные издержки принципиально, радикально снижаются новыми технологиями, воплощенными в платформах с агрегаторами и рейтингами. И издержки поиска, и издержки контроля, и издержки заключения контактов. Все это снизилось до такой степени, что такую экономику можно назвать экономикой сверхнизких трансакционных издержек.
Для участников такой экономики это означает довольно разнообразные изменения. Например, всегда считалось, что малый, средний и большой бизнес — это для разных типов рынка. Малый — для локального, средний — для национального, большой — для глобального. Теперь это не так. Потому что любой представитель креативной индустрии, придумавший что-то свое, может выйти благодаря цифровым платформам сразу на глобальный рынок, минуя какие либо фазы. Типы бизнеса перемешались в своих возможностях, и простор предпринимательства вырос на порядок.
В производстве, пожалуй, наиболее важной эволюцией, к которой привели новые институты, являются цифровые двойники, то есть математические модели, полностью воспроизводящие какой-то объект, — предприятие, технологический процесс. Возникает эффект, который мы с Алексеем Ивановичем Боровковым, самым известным российским разработчиком цифровых двойников, решили называть «зарезервированным развитием».
По словам Алексея Ивановича, который работал в разных странах и сейчас является проректором Политехнического университета Петра Великого, конкуренция в автомобильной промышленности, в одной из главных мировых отраслей, приняла совершенно новые непривычные форматы. Предположим, китайские производители машин не хотят вкладываться в фундаментальные разработки для того, чтобы за ряд лет вывести на рынок новую модель автомобиля. Тогда они идут по пути так называемого реверсивного инжиниринга — покупают машины у своих конкурентов, разбирают до винтиков, собирают вновь, но уже как новую собственную модель, которая принципиально дешевле, потому что вложения в фундаментальные разработки не было.
Но китайские производители продвигаются на мировых рынках далеко не так быстро, как им бы хотелось. Потому что новые модели у их конкурентов давно уже существуют на перспективу до 2030-х годов, существуют в виде цифровых двойников. Чтобы вывести новый автомобиль на рынок из цифрового двойника, хватает и двух-трех месяцев. Поэтому фактически развитие, которое идет в физическом мире, и развитие, которое идет в мире цифровом, совершается параллельно. Цифровое развитие рисует образы будущих машин и других объектов, которые могут внезапно появиться на рынке.
Вследствие высокой эффективности цифровых платформ, естественно, стали возникать экосистемы — пожалуй, главное явление постковидного мира. Опираясь на какую-нибудь ключевую цифровую функцию, например на собственную машину поиска, компании продвигаются в многочисленные соседние отрасти и создают пул отраслей. Притом цифровые экосистемы, высшее достижение на данный момент в институциональных преобразованиях мира, рождаются далеко не во всех странах, поэтому их конкуренция сразу же приобретает глобальный характер. Но конкурируют они не только друг с другом. Исследования, проведенные нами в 2020 году, показали, что наблюдается эффект замещения, как в Европе, так и в России, прежних традиционных институтов сопровождения бизнес-трансакций новыми, цифровыми. И уровень доверия к цифровым экосистемам и цифровым платформам стоит выше, чем уровень доверия соответствующим правительствам.
Читайте также: Как бизнес-экосистемы меняют правила игры
Разумеется, такое распространение цифровых систем должно было вызвать обеспокоенность правительств. В один и тот же год в разных странах проявились признаки войны между правительствами и цифровыми экосистемами, причем самым болевым моментом столкновения стали, конечно, новые криптовалюты. Потому что именно в этом правительства увидели покушение на их монополию в денежной эмиссии, которая последний век считалась непререкаемой. И российский Центральный банк, и Федеральная резервная система США отказали Павлу Дурову в возможности реализовать свой проект криптовалюты. В это же время глава крупнейшей китайской цифровой платформы Джек Ма был своим правительством оштрафован запретом эмиссии на $50 млрд и вынужден клясться в верности партии и правительству, что, правда, похоже, не помогает ему наладить отношения с государством. По другую сторону океана Марк Цукерберг предстал перед комитетом Конгресса, где ему задали простой вопрос: «Закон Шермана читали?» (Это главный антимонопольный закон, с которого началась вся антимонопольная деятельность.) «Сейчас будем делить вашу империю».
Цифровые системы нашли, как им казалось, свой ответ на давление государства, пригрозив создать метавселенную, то есть цифровой мир, который простирается над государствами и их регуляциями. И действительно, в цифровых экосистемах задействованы сотни миллионов человек. Эти цифровые граждане имеют конституцию в виде пользовательского соглашения, которое поменять нередко труднее, чем конституции некоторых государств.
Впрочем, государство ищет и другой способ конкуренции с растущими цифровыми экосистемами, а именно пытается создавать свои цифровые платформы. И здесь наиболее известен успех, который привел в кресло премьера России Михаила Мишустина, создавшего самую эффективную в мире цифровую систему налогового администрирования. Почему главе Федеральной налоговой службы и его команде удалось опередить своих многочисленных глобальных конкурентов? Он перевернул постановку задачи. Если конкуренты старались отследить движение денег, то Михаил Мишустин строил систему отслеживания движения товаров и услуг, исходя из того, что притворная сделка — это сделка, в которой товары и услуги не приходят в движение. С одной стороны, большой успех. С другой стороны, через структуру потребления правительство практически получает портрет каждого из нас, а значит, возможность влиять на наше поведение, зная, кто мы, что мы, что любим, что не принимаем. И поэтому конкуренция частных цифровых экосистем и государственных цифровых платформ — это фактически конкуренция за разные образы будущего.
Да, многие обвиняют цифровые экосистемы в том, что они стали монополиями, и это правда. Монополии могут возникать конкурентным путем, когда успешное предприятие занимает значительную долю рынка и получает возможности манипулировать ценами, управлять спросом. Это, конечно, неприятно. С другой стороны, цифровые государственные системы чреваты иным неприятным последствием: контролем поведения отдельного человека — цифровым тоталитарным государством. Китайская Народная Республика далеко прошла по этому пути и уже провела эксперименты с так называемым социальным рейтингом в Пекине и Шанхае, когда человек штрафуется ограничением своих прав и возможностей за неправильное, с точки зрения государства, поведение.
Кому что больше не нравится — доминирование на рынке монополий или контроль государства над поведением гражданина, — это каждый выбирает сам. С моей точки зрения, первое менее опасно, потому что конкуренция сохраняется. И в той степени, в которой она сохраняется, мы имеем определенные возможности влиять на цифровые экосистемы.
Взаимоотношения частных цифровых систем и государства будут оставаться сложными. Потому что, с одной стороны, хорошо было бы ограничить цифровые монополии, но ведь именно эти цифровые монополии находятся на фронтире. Они создают искусственный интеллект и конкурируют с другими цифровыми системами, которые в противном случае придут на наш национальный рынок, поэтому здесь мы будем видеть и кооперацию государства с цифровыми экосистемами, и борьбу. И думаю, что это на десятилетия.
Что для нас главное в происходящем? Мы стали экополитическим активом и уже не в качестве работников, а в качестве персон, обладающих некоторым набором свойств, что выражается в наличии персональных данных. Персональные данные — это основа и больших данных, любимого поля для искусственного интеллекта, и личного профиля, которым живо интересуются как цифровые монополии, так и государство. В терминах институциональной теории возникает вопрос: чьи это цифровые данные? Кто является собственником моей цифровой тени? Это драматический вопрос. Я хочу напомнить сказку Ханса Кристиана Андерсена «Тень», воплощенную еще в прекрасной пьесе Исаака Шварца, где главной проблемой было: можем ли мы вернуть свою тень, можем ли мы сохранить ее в положении тени или эта тень начнет управлять нами? Известна ли нам формула «Тень, знай свое место»? Можем ли мы ее повторить? Казалось бы, самый простой способ осуществления своей собственности на свои персональные данные — это действия самого человека по защите таких данных. Но, к сожалению, для этого нужно постоянно менять логины и пароли, причем не записывать их, а хранить в уме. После ковида весь мир наблюдал трагическую историю, когда скачок курса биткойна сделал многих людей миллионерами, но миллионеры так и не стали миллионерами, они забыли свои пароли или логины, и их богатство оказалось от них отделено.
...Персональные данные — это новый ключевой актив. Но есть и новый фактор экономического развития, который лежит в основе нового поколения технологий и институтов. Это искусственный интеллект. Искусственный интеллект начал очень быстро развиваться после ковида, поставил перед человечеством вопрос, что это развитие может стать неконтролируемым с переходом к так называемому «сильному искусственному интеллекту», и это, разумеется, требует институциональной реакции от обществ и государств, потому что, как будут устроены отношения людей с новым мощным игроком, пока не очень понятно.
Читайте также: Как вывести экономику из комы
Западные правительства готовят на случай массированного вторжения искусственного интеллекта в занятость систему гарантированного дохода. Обещание, что государство будет платить твердый доход (и достаточно большой) каждому своему гражданину (естественно, благодаря тому, что произойдет технологическое и экономическое развитие на базе искусственного интеллекта). А для того, чтобы человек все-таки чем-то занимался, рекомендуют волонтерскую деятельность.
На мой взгляд, есть еще один, более позитивный и перспективный ответ на вторжение искусственного интеллекта в занятость. Это креативные индустрии. Потому что креативные индустрии обладают принципиально другими свойствами, чем другие отрасли экономики. Они основываются напрямую на естественном интеллекте человека. Да, креативные индустрии тоже будут испытывать вторжение искусственного интеллекта, даже если мы сделаем хорошие институты для защиты креативной индустрии, для обеспечения оборота прав интеллектуальной собственности — это и есть основа креативной экономики. Но в какой степени вот эта территория человеческой деятельности будет затронута новым экономическим игроком, пока открытый вопрос.
В основе решения такого вопроса, на мой взгляд, лежит даже не конструирование новых институтов для креативных индустрий, а, скорее, понимание того, что в естественном интеллекте позволяет обеспечивать конкурентоспособность с интеллектом искусственным.
В 2018 году на одном обсуждении между экономистами МГУ судеб цифровой экономики и искусственного интеллекта присутствовал замечательный эволюционный биолог, профессор МГУ Вячеслав Альбертович Дубынин. Послушав спор экономистов, он рассказал нам историю, которая перевернула мои личные представления о возможностях искусственного и естественного интеллектов. «Лисы, — сказал профессор Дубынин, — за миллионы лет не смогли съесть всех зайцев. Знаете, почему? Потому что лиса не может рассчитать траекторию, по которой побежит заяц. А знаете, почему не может? Потому что заяц сам не знает, по какой траектории он побежит». Услышав это, я подумал: так вот оно, основание нашего успешного противостояния искусственного интеллекту — интуиция, которая в науке называется формулированием гипотез, а в жизни связана с нашим умением задать новый вопрос.
Прекрасное доказательство того, что это свойство высокопроизводительно, привел уже много лет спустя после рассказанной истории профессор Александр Яковлевич Каплан, также работающий в МГУ, известнейший нейрофизиолог. Мы все знаем про теорему Ферма и теорему Пуанкаре. Математическое сообщество несколько веков билось над доказательством того и другого. Сделанное Перельманом доказательство теоремы Пуанкаре занимает 28 страниц и несколько лет исследовалось математическим сообществом, прежде чем они подтвердили — теорема Пуанкаре доказана. А теперь давайте зададимся простым вопросом: а откуда Ферма и Пуанкаре знали, что эти теоремы верны? Догадались! И догадка эта в тысячи раз производительнее, чем многовековая деятельность всего математического сообщества.
Как развить в людях это свойство? В принципе традиционно это свойство относилось к правополушарному мышлению людей. Академик Татьяна Владимировна Черниговская утверждает: все сложнее, но свойство интуиции в человеке действительно существует, а большинство исследователей искусственного интеллекта, в том числе разработчики, полагают, что искусственный интеллект этим свойством не обладает. Мне представляется, что развитие этого свойства в новых поколениях — вариант перехода к партнерским институтам взаимодействия естественного и искусственного интеллектов — колаборативным институтам.
Думаю, здесь многое может сделать образование. Приведу пример из экономической сферы. Samsung для того, чтобы опередить Apple, являясь уже крупной, мирового значения фирмой, сделал два неожиданных шага: инженерам компании было приказано снять галстуки и получить образование по их выбору в одной из сфер искусства. После этого Samsung стал кошмарным сном Apple и обошел его по объемам на мировом рынке. Может быть, именно образование в сфере искусств и развитие того, что в просторечии называется «чуйка», приведет к тому, что мы получим человеческий капитал, предъявляющий спрос на коллаборативные институты. В противном случае придется строить защитные институты от восстания машин, от самостоятельности искусственного интеллекта.
