В издательстве АСТ вышла книга востоковеда и преподавателя МГИМО Ивана Зуенко «Россия + Китай. Очерки по истории и современности отношений». 18 очерков охватывают почти четыре века — от первых контактов в XVII веке до наших дней, которые автор называет периодом лучших отношений в истории двух стран.
Это вторая научно-популярная книга Зуенко. Первая, «Китай в эпоху Си Цзиньпина», вошла в лонг-лист премии «Просветитель» (2025) и получила немало теплых отзывов читателей. Как отмечает сам автор, выросший во Владивостоке и посвятивший изучению Китая четверть века, в классической научной работе для личных впечатлений и баек места нет, «а вот в публицистике одна такая байка или яркая метафора, бывает, ставит все на свои места и заменяет десятки сухих фактов».
Основополагающий тезис книги далек от представлений о «вечной дружбе» и строится на прагматизме: сближение России и Китая — результат рационального расчета, а не цивилизационной близости или братских чувств.
Несмотря на пропагандистские песни 1950-х про «братьев навек», никакими братьями русские и китайцы никогда не были. И это не минус, а плюс наших отношений! Потому что там, где отношения позиционируются как братские, всегда будут и завышенные ожидания. Оттого так горько и больно, когда интересы «братьев» расходятся. Гораздо более устойчивы спокойные, ровные партнерские отношения, которые базируются на понимании того, что они не просто выгодны, а обоюдно выгодны.
Если экономический и политический фундамент этого партнерства более или менее очевиден — структура взаимной торговли понятна, а общее видение многополярного мира делают Россию и Китай естественными союзниками, — то социокультурные процессы внутри самой КНР скрывают немало неочевидных нюансов. Зуенко знакомит читателя не только с российским, но и с китайским взглядом на общую историю, который в последние годы претерпевает изменения. Современное китайское общество стремительно избавляется от комплексов «столетия унижений» и обретает «культурную уверенность».
С разрешения издательства «Большие идеи» публикуют отрывок из книги, посвященный тому, как современный Китай переосмысляет прошлое в соответствии с новыми национальными нарративами.
Осмысление истории: наследие
За несколько веков взаимодействия в обеих странах появилось культурное наследие друг друга, как нематериальное (влияние на язык, литературу, музыку, образ жизни), так и вполне конкретные материальные объекты: здания, сооружения, предметы прикладного искусства.
В России таких объектов и культурного влияния Китая все же меньше, пусть и в определенный момент (рубеж XIX—XX веков) количество китайцев здесь намного превышало количество русских в Китае. В той же владивостокской Миллионке, о которой говорилось выше, элементы китайского наследия можно усмотреть только обладая развитым воображением и фантазией. Немногочисленные здания в китайском стиле, например знаменитый Чайный дом на Мясницкой в Москве, представляют собой европейское осмысление китайской экзотики. В искусстве это называется шинуазри. Его проявлениями в литературе можно считать китайские нотки в поэзии Николая Гумилева — знаменитый «Китайский цикл» в сборнике «Фарфоровый павильон» (1918), Иосифа Бродского — как минимум «Письма династии Минь», творчестве группы «Аквариум».
Своеобразный шинуазри, но в эстетике советского быта ХХ века — это «китайские песни» Владимира Высоцкого, где образ маоистского Китая используется для завуалированной критики советской бюрократии и пропаганды.
Все это является стилизацией, искусной игрой образов и ничего общего с реальной китайской культурой, конечно, не имеет.
А вот в Китае русское влияние, напротив, предельно конкретно и связано с периодом существования русских концессий в начале ХХ века, 1920—1940-ми годами, когда велико было участие в китайской культурной и экономической жизни русских эмигрантов, с одной стороны, и советских советников — с другой. И, конечно, 1950-ми годами, когда СССР оказывал определяющее воздействие на становление молодой КНР.
Результатами этого влияния стали здания, элементы городской планировки, железные дороги, портовые сооружения, в основном сконцентрированные на северо-востоке страны (Харбин, Далянь, Люйшунь, Цицикар, Суйфэньхэ). Но не стоит забывать и о значительном количестве храмов (помимо указанных городов, также в Шанхае, Ухане), и о памятниках, связанных с военной доблестью: монументах, мемориальных кладбищах.
Отдельного внимания заслуживает локальная лексика, характерная для харбинского варианта китайского языка и представляющая собой прямые заимствования из русского языка (гэвасы — квас, леба — хлеб, пицзякэ — пиджак, сайка — сайка и т.д.).
Из той же серии — элементы русского влияния на региональную субкультуру Харбина и провинции Хэйлунцзян, включая кулинарные традиции.
Долгое время восприятие этого объективно сложившегося в Китае русского культурно-религиозного наследия происходило сквозь призму национальных комплексов, связанных со «столетием унижений». Характерный пример — неудача с восстановлением Путиловского креста на месте Мукденского сражения Русско-японской войны 1904—1905 годов. В свое время крест был установлен в качестве памятника русским солдатам, погибшим здесь на поле боя (что характерно, рядом также находится японский памятник). Крест пережил годы японской оккупации Маньчжурии, период «культурной революции» и до сих пор находится на своем месте — в пригороде Шэньяна.
В 2015 году активисты Координационного совета соотечественников в Китае запустили кампанию по сбору средств для реставрации креста, в том числе восстановления утраченных мозаичных икон, инкрустированных в крест. В мае 2016 года святые лики были доставлены из России в Пекин, освящены в Успенском храме на территории посольства и переданы на временное хранение в генконсульство в Шэньяне. Однако там они пребывают и по сей день, поскольку необходимое для их установки разрешение от китайских властей так и не было получено.
Раз за разом затягивая решение вопроса, китайская сторона четко дает понять: инициативы иностранцев в плане сохранения и расширения культурно-архитектурного наследия, расположенного на территории КНР, не приветствуются, особенно если они касаются увековечивания памяти события, которое китайцами воспринимается как «национальное унижение», поскольку война велась хотя и не с ними, но на их территории, за возможность и дальше эксплуатировать Китай.
Вообще же данная тенденция четко проявилась еще в начале 2000-х и коснулась памятников, посвященных освобождению Китая от японцев в 1945 году. Тогда с центральных площадей на городские окраины были перенесены памятники советским воинам в Даляне и Шэньяне. Памятник в центре Чанчуня остался на своем месте, но доступ к нему долгое время был затруднен.
В последние годы, учитывая общий рост националистических настроений в КНР, настороженность китайских властей и общественности по поводу любых действий, нацеленных на продвижение российских исторических нарративов (особенно связанных с военной сферой), стала еще заметнее.
Вместе с тем в китайском обществе наметилась и другая тенденция, являющаяся следствием подъема националистических настроений в современном Китае, но предлагающая более зрелый, взвешенный взгляд на взаимодействие Китая с иностранцами.
Ее появление — результат постепенного обретения китайцами уверенности в себе. Многочисленные успехи КНР в развитии экономики и технологий позволяют обществу освободиться от национальных комплексов, привычки «смотреть на Запад снизу вверх» 崇洋媚外 и, как следствие, испытывать комплексы в отношении иностранцев.
Не случайно в китайском дискурсе получило распространение выражение «культурная уверенность» 文化自信, которое подчеркивает отказ от низкопоклонства перед Западом, но не в форме агрессивного отрицания, а как следствие уверенности в собственном превосходстве.
Китайское общество начинает переосмысливать результаты иностранного воздействия на собственную модернизацию, воспринимая их не столько как прямые и цельные заимствования извне («багаж колониализма», как это называется в западных исследованиях), сколько как продукт совместного, обоюдно обогащающего взаимодействия. Такое восприятие основано на уверенности в значимости собственной культуры в мировых масштабах и убежденности в ее способности сохраниться, переварить, адаптировать любые внешние заимствования.
Соответственно, результаты внешнего влияния, наглядно воплотившиеся в архитектурном облике и локальной субкультуре городов, находившихся под контролем иностранцев (Циндао, Шанхай, Тяньцзинь, Ухань, Сямэнь), воспринимаются сейчас как уникальные проявления китайской культуры в результате адаптации иностранных новаций. Ввиду этого китайцам становится возможным не стыдиться их появления, а гордиться ими.
Подобные настроения характерны прежде всего для региональной идентичности, которая в китайской культуре традиционно сильна. Так, различные исследования по особой шанхайской субкультуре, в том числе китайские, признают, что ее возникновение связано с осознанием себя как места смешения восточной и западной цивилизаций. Шанхайские власти активно продвигают нарративы, связанные с прозвищем города Восточный Париж.
Так же поступают и власти Циндао, продвигая метафору Восточная Швейцария, Даляня — Город романтики, Сямэня — Остров фортепиано.
Такое позиционирование выделяет эти города и их жителей внутри самого Китая, является предметом гордости горожан, способом их самопрезентации. Примечательно, что и Харбин находится в створе этой тенденции и позиционирует себя как Восточная Москва 东方莫斯科.
Пекинская идентичность также оперирует элементами, имеющими прямое отношение к русскому наследию. Местные урбанисты все в большей степени признают, что архитектурное своеобразие центра этого города сформировано не только традиционной китайской архитектурой, но и особым стилем «советских зданий» 苏式建筑. Из них лишь часть были построены непосредственно при участии советских специалистов в 1950-х годах, остальные же возводили сами китайцы, но под большим влиянием советской архитектурной школы и стиля сталинский ампир.
В отличие от «открыточных» видов классических китайских городских пейзажей, брутальный, монументальный стиль архитектуры 1950-х годов является привлекательным не для туристов, а именно для местных. Как правило, пекинцы, позитивно высказываясь о зданиях в «советском стиле», расположенных на проспекте Чанъаньцзе и в прилегающих районах, тем самым подчеркивают свою принадлежность к партийно-государственной номенклатуре середины ХХ века, имеющийся у их родственников доступ в престижные для своего времени гостиницу «Пекин», ресторан «Москва» и т.д.
Принципиальной особенностью этого процесса переосмысления, примирения со своим историческим прошлым является своеобразная экспроприация элементов иностранного культурного влияния. То есть заимствование элементов внешней культуры без понимания их исторического, религиозного или социального контекста, часто исключительно ради коммерческой выгоды или посредством стирания первоначального смысла. А в некоторых случаях — даже отрицания изначального происхождения.
Для примера возьмем различные элементы русской культуры в самопрезентации Харбина. В значительной степени их продвижение является результатом туристической раскрутки городского бренда. Даже несмотря на то, что некоторые горожане действительно любят чуринскую колбасу, пирожные «медовик», ржаной хлеб и квас, в основе их популярности все-таки работа на туристов (важно: внутренних, а не иностранных!). При этом вкусовые качества упомянутых продуктов очень далеки от оригиналов, и со временем эта разница увеличивается. Впрочем, все это хотя бы имеет четкую отсылку к России, что позволяет использовать популярность данной продукции в развитии двустороннего сотрудничества.
А вот, например, праздник ледяных фонарей 冰灯节, являющийся главной туристической достопримечательностью Харбина, эту отсылку потерял. Хотя еще в середине 1980-х связь с русскими традициями была очевидна. Андрей Дикарев и Александр Лукин, посетившие Харбин в те годы, пишут: «Истоки этого праздника, вероятно, лежат в церковном празднике крещения, во время которого в России сооружали ледяной крест. В Харбине «Иордань» праздновали до середины 1960-х годов. Местные жители вспоминают, что однажды харбинский священник Николай Стариков внутри большого ледяного креста, каждый год сооружавшегося на Сунгари, вмонтировал разноцветные электрические лампочки».
Сейчас этот праздник позиционируется на официальных ресурсах провинции как «способ харбинцев утвердить уникальность своего города как Ледяной Столицы, где зима — не время изоляции, а возможность для праздника». В отношении же происхождения традиции говорится, что «первые ледяные фонари упоминаются еще в эпоху Тан (VII—X века), но как массовое искусство они оформились в Харбине в 1963 году».
Читайте также:
Что мешает Китаю заниматься подрывными инновациями
Кремниевый путь: уроки технологической автономии Huawei
