Буддизм: разберись в себе сам | Большие Идеи
Дело жизни

Буддизм: разберись в себе сам

Анна Натитник
Буддизм: разберись в себе сам

Популярность буддизма в христианских странах растет день ото дня. Открываются курсы медитации, выходят учебники и пособия — от «Буддизма для чайников» до научных трудов, проводятся бесконечные семинары и конференции. О том, с чем связан этот всплеск интереса и как, попав на нашу почву, буддизм преломляется через призму христианской культуры, рассказывает один из ведущих российских востоковедов, проживший много лет в Китае, специалист в области китайской цивилизации, доктор исторических наук, профессор, заведующий отделением востоковедения НИУ ВШЭ Алексей Александрович Маслов.

Когда буддизм начал завоевывать Запад?

Как минимум 150 лет назад. Англия в середине XIX века, потом Франция в начале ХХ веке увлекались всем, что связано с Востоком. Это было чисто эстетическое увлечение, мода, которая с настоящим Востоком зачастую не соотносилось. В то время для европейцев буддизм, причем совершенно абстрактный, стоял в одном ряду с так называемыми «chinoiseries» — фарфоровыми китайскими вазочками, которыми сейчас полны британские дома. Другой всплеск интереса к буддизму был связан с серьезным кризисом европейской мысли начала ХХ века. Это был протест против жестких христианских норм, и проявлялся он по-разному: от импрессионизма и фовизма до псевдовосточных течений, самое известное из которых — теософия. Ее апологеты — Елена Блаватская, Анни Безант и другие — якобы ­апеллировали ­­к ­буддизму, хотя никогда систематически его не изучали и по сути создавали собственную философскую систему.

Чем буддизм так привлек западный мир?

Тогда, как, впрочем, и сегодня, увлечение буддизмом было связано со стремлением к чему-то иному и к религиозной и духовной практике имело мало отношения. Это был поиск новой площадки, позволяющей реализовать свои мечтания и чаяния, которые невозможно осуществить в рамках родной культуры. Это была традиция иномыслия, инобытия. Классический пример — дзен-буддизм в Европе 1960—1970-х годов, связанный с «детьми цветов», с работами Судзуки Тэйтаро и Алана Уотса. Судзуки стал настоящим проповедником буддизма в Европе: его книги были на столах у всех передовых людей того времени, в том числе у Стива Джобса. С одной стороны, он был носителем традиции дзен-буддизма, а с другой — человеком науки, входившим в сообщество крупных ученых. Это был первый прорыв к сочетанию науки и духовной практики.

Что в представлении европейцев буддизм как религия противопоставлял христианству?

Европейцам нравилось отсутствие в буддизме религиозной догматики, абсолютная, как им казалось, свобода от конвенций; нравилось, что в буддизме нет системы жесткой иерархии. В христианской церкви — и в те времена, и сегодня — отношения строились по пирамидальному принципу: есть главный, есть подчиненные; любой, кто вступает в церковь, оказывается у ее основы, поэтому, чтобы куда-то пробиться, надо пройти долгий путь. В буддизме вообще нет церкви как социального института. Христианство приучило нас ставить знак равенства между верой и культом. Из-за того что в нашем сознании они сливаются воедино, отношение к служителям культа переносится на веру: если ворует священник, то и вера плоха — ошибка в одной структуре неизбежно приводит к деградации другой структуры. Кроме того, в буддизме, в отличие от христианства, нет фанатизма. ­В ­Европе религия утверждалась огнем и мечом, христианские войны регулярно выкашивали часть населения и выбивали производительные силы. В буддизме такого никогда не было. Так что в сознании европейцев буддизм стал антитезой христианскому засилью — не христианской культуре, без которой Европу невозможно помыслить, а именно догматике.

Оказавшись на инородной почве, в контексте иной культуры, буддизм наверняка видоизменился и мимикрировал.

Безусловно, на Западе буддизм подчинился логике местной культуры. Во времена «Битлз» он оказался связанным с увлечением свободой, сегодня — с увлечением политикой. Когда Далай-ламу стали представлять исключительно как политического лидера, борца за свободу Тибета, буддизм на Западе приобрел не свойственную ему протестную окраску. Западный мир так тесно привязан к генетике собственной культуры, что в буддизме пытается найти что-то «свое» и, не ­находя, ­приписывает ему это. Например, я часто вижу, как новообращенные буддисты на Западе спорят о том, какие догматы есть в этой религии, во что нужно верить, какие правила соблюдать. По сути, это возвращение к средневековым христианским спорам, к начальной точке, к тому, от чего люди бежали. Они кого-то изгоняют из своих сообществ, кого-то принимают, кому-то поклоняются, создают иерархию. Истинному буддизму все это чуждо: он начисто лишен догматизма.

Что понимается под отсутствием догматизма? И означает ли оно отсутствие в буддизме незыблемых правил и ритуалов?

В христианстве тех, кто не верит в догматы — в непорочное зачатие или в воскрешение, — никогда не будут считать христианами. В буддизме этого нет. Да, там существуют строгие правила поведения, ритуалы, но соблюдать их не обязательно. Приведу пример. Буддисты ставят благовония перед изображением Будды, поэтому, уезжая из китайского монастыря, я спросил своего учителя, как мне быть в Мос­кве — сооружать ли алтарь? Учитель даже не понял вопроса. «Если тебе это помогает, — сказал он, — сооруди, если нет — не надо». Западному человеку очень трудно это осознать: мы привыкли к тому, что религиозная активность базируется на ритуалах. В буддизме куда более важную роль играют каноны — дисциплинарные правила, разнящиеся от монастыря к монастырю, — но и они могут меняться или отмирать. Кроме того, в буддизме есть так называемые «три убежища» — три начала, которые принимает человек, решивший следовать буддизму: Будда, буддистский закон (дхарма) и община (сангха). Причем община — это не только монастырь, это братство людей, идущих по пути просветления, не важно, к какой религии они относятся и относятся ли вообще. Ну и конечно, не стоит забывать о четырех заветах, или запретах буддизма. Первый — принцип ахимсы: не причинять вреда живому, никого не убивать; второй — не есть мясного, не пить спиртного; третий — не лгать и не быть двуязычным; четвертый — не прелюбодействовать. Но опять же эти заветы могут трактоваться по-разному. Накормив птенца, выпавшего из гнезда, червяком, мы спасем птицу, но убьем червяка. Как быть? Или что значит «не прелюбодействовать»: соблюдать целибат, не изменять жене, не менять партнера в жизни? Трактовок — множество. Главное, что буддизм не концентрируется только на этих правилах. Исторически выработанные нормативы вполне могут нарушаться, например многие буддисты в Китае сегодня едят мясо. Буддизм не ставит законы и запреты выше индивидуального развития. Если соблюдение правил — когда поститься, когда вставать, с кем и о чем говорить — становится самодовлеющей частью жизни человека, у него возникает невроз: он все время боится ошибиться. Любая институциализированная религия ведет к стойкому неврозу. Буддизму это состояние не знакомо.

И это еще одно принципиальное расхождение с христианством. Есть ли у него историческое объяснение?

Жесткие правила появились в христианстве из-за крепкого слияния государства и церкви в Европе. Государство всегда было жестким, и ему вторила религия — как по структуре, так и по поведению. На Востоке, в частности в Китае, государство было значительно выше любой религиозной традиции. Император был воплощением всего мистического, духовного и небесного, а монах или религиозный лидер стоял на много ступеней ниже. Религия не играла большой роли в социальной жизни, ее влияние ограничивалось уровнем личного общения. Она никогда не вмешивалась в управление государством, никого не проклинала и не изгоняла из своих рядов. Поэтому буддизм никому не мог да и не хотел ничего приказывать. Кроме того, он никогда не базировался на сборе денег (хотя, конечно, пожертвования монахам и монастырям существовали), ему не надо было выстраивать гигантскую систему поступлений в церковную казну, как в Западной Европе и в России. На Востоке никогда не было десятины. Поэтому жесткая структура буддизму была попросту не нужна.

Религия, культура, в которой родился и вырос человек, во многом определяет тип его мышления, сознания, поведения. Может ли представитель западной, христианской культуры стать настоящим буддистом?

Духовное постижение не зависит от первичной культуры человека, но из-за разницы культурных стереотипов у западного человека оно порой проходит труднее и требует много времени. Если он хочет изучать буддизм на родине традиции, то его путь еще больше удлиняется. Прежде всего нужно выучить язык, скажем китайский, корейский или японский, поехать в одну из этих стран и найти себе учителя. Это обязательное условие — буддизм постигают только через общение с наставником. Семинары, проповеди, адаптированные под европейское сознание (пусть даже их проводят корейцы или японцы), дают лишь общее представление о предмете, иногда создают иллюзию знания и далеко не всегда имеют отношение к восточной традиции.

Затем человек приходит в монастырь — со своим интеллектом, знаниями, с массой прочитанных книг — и понимает, что с ним никто не хочет говорить, потому что у него совершенно иное сознание. Так что ему надо преодолеть собственное «я», очистить себя от знаний и снова стать учеником. Для европейцев это непросто: для нас учеба — это этап в жизни, который надо пройти, а не некий континуум. Нужно дисциплинировать свое сознание и тело, следуя системе жестких правил: вопреки ожиданиям обучение начинается не с откровений и медитации, а именно с правил — диета, распорядок дня и т.д. И здесь таится очередная проблема: европейцы считают, что буддизм — это абсолютная свобода мысли, нравов, действий. На самом деле сначала нужно пройти через строжайшую систему самовоспитания. Когда наступает черед медитативной практики, европеец опять сталкивается с трудностями: оказывается, что его никто не учит, не объясняет, как «правильно медитировать». А мы же привыкли к четким инструкциям, учебникам, объяснениям. В буддизме это не работает: если человек воспроизводит инструкцию, он ничему не учится. Затем наступает момент, когда европеец впадает в отчаяние: он понимает, что получил уже много сведений, но так ни к чему и не пришел. И если он спросит учителя, что делать, тот ответит: ты все делаешь правильно, нужно лишь время. Время — абсолютный фактор. Мы же не любим его тратить, и нам всегда хочется четко знать, когда что произойдет…

Я видел много одаренных европейских ребят, которые приезжали в Китай, чтобы что-то постичь. Удавалось это единицам — и в этот момент они замолкали, переставали себя рекламировать, потому что самое интересное — понимать, что происходит внутри самого себя. Но в основном эти ребята получали диплом (в буддизме «дипломов» не может быть по определению, но европейцы любят сертификаты, и китайцы идут им навстречу), возвращались на родину и рассказывали всем о своем мастерстве. Такие люди создают культурный шум вокруг буддизма, но при этом совершенно не затрагивают ядро практики. Я считаю, что в этом нет ничего плохого: каждый получает от буддизма то, чего хочет: кто-то дип­лом, а кто-то просветление.

Задав предыдущий вопрос, я задумалась: что такое «настоящий буддизм»?

Буддизм — неоднородная среда: там есть разные течения, а внутри них разные школы. И все это «настоящий буддизм». Если говорить обобщенно, существуют три основных направления. Ранний буддизм, который базируется на прямой проповеди Будды, стал называться буддизмом тхеравады (дословно — «учением старцев»), или хинаяной — буддизмом малой колесницы. Он распространен в основном в Юго-Восточной Азии. Изначально он был очень строг: монахам не разрешалось работать, готовить пищу, иметь дело с деньгами, слушать музыку, но сегодня многие запреты заметно ослабели. Согласно тхераваде в деле спасения больше шансов у монаха, чем у мирянина, у мужчины, нежели у женщины.

Прежде чем продолжить, давайте определим, что буддизм понимает под спасением.

советуем прочитать
Войдите на сайт, чтобы читать полную версию статьи
советуем прочитать
Фруктовый ад
Анастасия Миткевич
Взять клиента под опеку и довести до покупки
Дэвид Эдельман ,  Сингер Марк
Судите по делам их
Роде Фрэнк
Не бойтесь подать голос
Флинн Джил,  Хит Кэтрин,  Хольт Дэвис Мэри